deisis/ПРЕДСТОЯНИЕ

Свободен ли художник?

Свободен ли художник? | Предстояние. Деисис

Интервью с авторами художественного проекта «Предстояние. Деисис»

Синтетический арт-проект «Предстояние. Деисис», запущенный в 2004-м году, вызвал у критики и публики резко разноречивые отклики. И это неудивительно: в проекте делается попытка дать масштабную трактовку Священной истории в лицах, беспрецедентную в контексте современного российского искусства. Открытие-презентация состоялась в филиале Третьяковской галереи на Крымском валу и показала большой размах жанрового синтеза. В 2005 году арт-проект завоевывает престижную награду в Германии, а затем выставляется в Швейцарии. На последнем Салоне изящных искусств в Москве (2008) новые части проекта представляла французская галерея Бенаму.

В экспозиции предстают лики и жизнеописания Адама и Евы, Еноха, Ноя, Сима, Хама и Иафета, Царицы Савской, Моисея, Заратустры, Гиппократа, Александра Македонского, Иисуса Христа, Пресвятой Девы Марии, Иоанна Крестителя, Марии Магдалины, апостолов Петра и Павла, великомученика Георгия, святителя Николая Чудотворца, преподобного Серафима Саровского, святых императоров равноапостольного Константина и мученика Николая II. Уже по подбору ликов можно уверенно судить, что перед нами не заявка на «новый иконостас», но светское искусство. Выставка интересна не столько своим посылом в область церковной живописи, сколько местом, которое она отвоевывает для христианской традиции внутри современного искусства. Как заметил диакон Андрей Кураев: «Церковные люди скажут, что они в своих молитвах не так переживают и не так представляют эти образы... Но здесь я думаю надо прояснить с самого начала: лики этого проекта и лики молитвы — это разные лики по своей сути». Виктор Бондаренко, как автор первоначальной идеи проекта, в беседе на радио «Маяк 24» сказал: «Мы шли от доброго... Если бы мы допустили ошибку, я думаю, Церковь и общественность нас бы простили... Мы хотим дать образы, которые восприняла бы молодежь XXI века».

Ирина Капитанникова беседует с художником проекта, Константином Васильевичем Худяковым, и автором научных эссе, Романом Владимировичем Багдасаровым.

— Как вы определяете технику, в которой вы работаете?

Константин Худяков: Каждый портрет Деисиса собран из отдельных элементов множества человеческих лиц. Условно можно это назвать «принципом фоторобота». Я фотографирую людей макрообъективом очень крупно, потом сканирую изображение. У меня огромный банк данных (около 80 тысяч фрагментов человеческих лиц), и я постоянно возвращаюсь к этой теме — продолжаю домысливать, доделывать, совершенствовать.

— На что вы ориентировались при создании проекта? В какой мере это должно было соотноситься с каноном?

Худяков: Этот проект начинался 5 лет назад с того, что были просмотрен и проанализирован весь иконописный и этнографический материал, за которым просматривается историческое обоснование.

Роман Багдасаров: Даже в традиционной культуре существует огромное количество трактовок образа Христа. Например, символические трактовки, которые и не претендуют на портретное сходство, а воплощают те или иные богословские концепции. Их мы учитывали, но не ориентировались на них. Мы старались в каждом образе найти черты исторической достоверности. Для нас главным являлось то, что это были люди, имевшие реальное историческое существование. У человека есть мимика, физиогномика, физиологическое строение. Оно, естественно, было и у Христа, и у Богородицы, и у Адама и Евы, не говоря уже про Николая II и Серафима Саровского, от которых сохранились четкие прижизненные портреты или фотографии.

В случае с Ноем была сделана фундаментальная гипотеза, основанная на непротиворечивости исторических данных и библейского предания, что Ной в историческом контексте, скорее всего, шумерский правитель Утнапишти, жрец города Шурипакка. Письменное предание, которое фиксирует историю Утнапишти, древнее письменных свидетельств о библейском Ное. Наиболее раннее сообщение о библейском Ное входит в кумранский корпус, что на несколько тысячелетий моложе той истории, которая находится на глиняных табличках в архивах шумерских городов. Но базовое действие, общий пафос идентичны тому, что происходило с Ноем. В этом случае мы считаем возможным ориентироваться на тот портретный, физиогномический, физиологический материал, который находим в слое раскопок того времени: на статуэтки шумерских жрецов, на их типаж, на черепа, которые находятся в захоронениях, и таким образом реконструируем Ноя. Тот же подход касается Адама и Евы, где мы исходим из версии, что события, описанные в книге Бытия как грехопадение, разыгрывались буквально около 7500 лет назад, согласно православному летоисчислению от Сотворения Мира. Я не настаиваю на этом предположении, но откажусь от него лишь после того как узнаю о другой гипотезе, которая опирается на конкретный исторический материал.

С новозаветными персонажами легче. Существуют ранние (III-IV вв.) изображения Петра и Павла, которые транслируют одни и те же черты, явно основанные на их прижизненных изображениях. И мы, ориентируясь на это, воссоздаем. Конечно, мы опираемся и на более поздние материалы. Что касается образа Христа, мы принимаем идентичность Туринской плащаницы. Но мы изображаем не Христа последних минут земной жизни, а Христа в разные годы и с разными физиогномическими движениями лиц. Если обратиться к облику Николая Чудотворца, то в 1953 г. католической церковью было сделано подробное анатомо-антропологическое исследование его мощей и напечатан подробный отчет, который мы изучили. Разумеется, ни Константин Васильевич, ни я не претендуем на совершенство своих реконструкций даже с научной точки зрения, для этого потребовались бы дополнительно годы исследований и работа целой лаборатории. Однако с чего-то надо начинать...

К сожалению, сегодняшняя православная историософия довольно слаба, особенно антропогенез; в основном этим занимаются католики. Это не упрек нашей родной матери-церкви. Это объективная данность. До революции у нас было 4 духовных академии, а после некоторое время не было ни одной духовной семинарии. Но и в XIX веке православное богословие занимало скорее не активную, а реагирующую, обрабатывающую позицию по отношению к тому огромному историческому материалу, который функционировал в западном богословии, хотя силы были. В XIX веке был сделан огромный скачок в накоплении исторических данных — надо было его православно осмыслить. Еще больший скачок был сделан в XX веке, а православного осмысления тем более не было, что надо очень четко понимать. Мы решили на свой страх и риск с позиции современной исторической науки найти наиболее непротиворечивую точку пересечения исторических данных с преданием священной истории. Поэтому нам можно задать массу вопросов. Но в то же время никто пока такой задачи не ставил, поэтому мы рассматриваем проект как рабочий совершенно не претендуя на истину в последней инстанции. Каким критерием вы руководствовались при отборе текстов?

Багдасаров: Мы ориентировались на все древние рукописи, которые казались нам достоверными, даже на апокрифы, если они относились к эпохе Христа. Но не учитывали, например, сказаний о Христе, которые появились, скажем, в 14 веке. И что интересно, исторические свидетельства не противоречат каноническим установкам. Совершенно безграмотная книга «Код да Винчи» — яркий пример мнимого расхождения церковного учения и исторических свидетельств. Ничего страшного в Кумранских свитках, такого, что противоречило бы Библии, нет. Это скажет любой человек, который их непредвзято прочитал. Наоборот, использовав кумранскую литературу, лучше понимаешь и Ветхий и Новый Завет. Это было базой, на которой учил Христос. Он пользовался той аллегорической палитрой, которая сформировалась в иудейской среде, это было наиболее понятное поле, в котором Он мог транслировать свои идеи. Поэтому многие притчи невозможно исторически правильно понять, если не учитывать Кумранские свитки.

В итоге вы стремились создать некий фотографический образ?

Худяков: Да, хотя это не чисто научная реконструкция. Не меньшую роль здесь играют и художественные критерии. Икона здесь также является только материалом, который был исследован с технической точки зрения, не канонической. На разных иконах по-разному изображались одни и те же святые. Итальянцы изображали Петра и Павла на свой манер, наши — на свой. Моисей был то с бородой, то без бороды, то молодой, то старый. И каждый образ рождался у меня в голове в результате обработки материала, который мне давал Роман, наших бесчисленных бесед, прокрутки всех тех образов, которые уже были созданы, того, что мне удалось просмотреть в Интернете, в литературе. В итоге у меня как у художника, по поводу каждого персонажа складывался примерный образ того, как он мог бы выглядеть. Перемещаясь в пространстве, находясь в метро, в магазинах, в лифте, я постоянно всматривался в лица людей и у кого-то вдруг находил тот фрагмент или ту искру, которые, как мне казалось, могли быть, например, у Павла, и пытался этого человека отснять. Я не хотел брать известных актеров: это штампы, которые уже сложились. Поэтому велась съемка абсолютно обычных людей. Максимумом из актерской братии были люди, которые участвовали в массовках. Я также старался учитывать и то, что у наших русских людей есть какие-то свои представления о Николае, свой образ Христа, Богоматери. Через мою мастерскую прошла масса людей от страховых агентов до уборщиц, и мне было интересно их мнение. Ни один человек, кроме одного священника, отрицательно не отнесся к этому. Мне было очень важно мнение этих людей.

Хотелось бы услышать ваше мнение по такому ключевому для любого творческого человека вопросу, как свобода в творчестве. Что для вас обоих означает вообще понятие свободы в творчестве? Свобода чего и свобода от чего?

Худяков: Для меня это и простой, и непростой вопрос. Свобода в творчестве для меня это состояние, когда я абсолютно свободен в реализации возникших у меня образов и идей.

Багдасаров: Речь идет о «свободе от» и «свободе для». «Свобода от» — это когда ты отбрасываешь то, что препятствует свободе. «Свобода для» — это во имя чего нужна сама свобода.

Худяков: Во имя чего мы, наверное, никогда не узнаем. Во имя чего работает художник, во имя чего вы работаете в журнале? Во имя чего ты сидишь в библиотеке, читаешь?

Багдасаров: Я предполагаю, что во мне есть некое внутреннее содержание, может быть, мне самому неизвестное, которое требует реализации. Моя жизнь нужна, чтобы во мне, через меня нечто осуществлялось. В данном случае я являюсь и проводником, и инициатором. Взаимодействие с реальностью и есть цель свободы. Происходит это из веры, что мое настоящее внутреннее содержание не может быть не от Бога. Я верю, что та искра творения, которая присутствует в каждом человеке, как образе и подобии Божием, должна проявляться не один раз, а на всем протяжении жизни. В любом возрасте, в любом мгновении по-разному. Собственно, жизнь — это реализация промысла о человеке. Причем, сам я могу даже иногда препятствовать тому идеальному состоянию, в котором должен находиться согласно Божественному промыслу. С другой стороны, мне могут препятствовать внешние обстоятельства. В таком случае я должен как-то с ними взаимодействовать, преодолевать их, подстраиваться под них. Это уже, наверное, «свобода от».

Возможно ли вообще такое понятие как несвободное творчество?

Багдасаров: Это будет уже не творчество.

Худяков: Конечно, любой заказ — это несвободное творчество. Тебе заказали портрет: человек страшный, а хочет, чтобы его нарисовали красиво. Художнику противно, но деньги зарабатывать надо.

Багдасаров: Это внешняя несвобода, условие контракта.

Худяков: С другой стороны, все в этой жизни контракт с кем-то или чем-то. Чтобы зарабатывать деньги, нужно что-то делать. Идеальная ситуация, когда заказчик говорит, что ты можешь делать что угодно. Но таких заказчиков очень мало. Продюсер проекта «Предстояние», Виктор Бондаренко, давал нам полную свободу в рамках идеи, но это большая редкость. Заставлять художника делать красивые вещи — значит рубить его свободу. Художник должен отражать действительные вещи — то, что происходит на самом деле. Не просто механически, как зеркало, а пропуская через себя. Одна из моих последних работ называется «9 мая 2005 года». На ней изображена помойка находящаяся в центре Боровска, в 25 метрах от неё — вечный огонь, рядом живет губернатор Калужской области, здесь же живут другие люди, тут же они сваливают в кучу мусор, здесь же протекает чистый ручей, который весь теперь завален. Красиво это или не красиво?

По крайней мере правдиво.

Худяков: А раз правдиво, значит и красиво, наверное.

Должен ли художник объяснять свои работы?

Худяков: Нет, не должен.

Багдасаров: Художник, даже если захочет, все равно не сможет объяснить. Искусствоведы предлагают определенную точку зрения на ту или иную картину, которая может быть пусковым крючком к тому, чтобы эмоциональные каналы зрителя заработали.

Можно провести такую аналогию с музыкой и текстами? Тексты — скорее логическая нагрузка, а музыка эмоциональная. Создание картины, наверное, скорее придумывание музыки, а тексты рождаются потом, исходя из того, что получилось.

Худяков: То, что может быть выражено через картину в полной мере существует в самой картине. Все трактовки является ограничением того содержания, что в ней заложено. Мы получаем информацию через визуальное восприятие, а не через вербальное. Картины должны быть актуальны.

Должен ли художник, с вашей точки зрения, всегда находиться на острие технологии?

Худяков: Не обязательно. Я занимаюсь традиционным жанром: двухмерная плоскость, холст, бумага. Другое дело, что я вместо кисточки использую компьютер. Я пытаюсь реанимировать картину, потому сейчас она просто вычеркнута из жизни. Сейчас у меня несколько проектов больших полотен, вроде «Явления Христа народу». Но если возьмешь кисточку, ты не сделаешь эту вещь лучше Иванова. И ни у кого сердце не екнет, и в душе не дрогнет. А в современном искусстве нужно создавать такие вещи, чтобы обязательно дернуло человека, а не просто красивость. Красота — в какой-то мере относительна. Очень много бывает связано со вкусом. Дизайнеру он необходим, а настоящий художник должен быть вне вкуса. Какой вкус у Ван Гога? А у Репина был вкус или нет? У Сурикова? Нельзя же сказать, что у них хороший вкус. Если кто-то, чье серьезное мнение я хотел бы знать, скажет что у меня хороший вкус, я обижусь. Когда пытаешься делать красивости, начинаешь впадать во вкусовщину. Есть такой художник Слава Колейчук. Он архитектор, делает потрясающе парадоксальные вещи: тросы, металл висят в воздухе на основании сложнейших расчетов; сам вручную делает голограммы. Он считает, что красота губит настоящее искусство и нарочито делает свои конструкции не позолоченными, а алюминиевыми. Если сталь ржавеет, то пусть она ржавеет; моторчик он не прячет, не делает японский дизайн. Только сейчас я стал понимать, почему он так поступает. Это красота решения, самой мысли, открытия, ноу-хау.

Почему, на ваш взгляд, сейчас искусство чаще всего отражают жизнь не в самом приглядном виде: из реальности выбираются самые негативные, отталкивающие образы? И по каким еще причинам художники словно избегают красоты?

Худяков: Это так. Какой-нибудь актуалист прикрепит кусочек кошачьего дерьма, поставит непробиваемое стекло, раму, милиционера с автоматом и еще собаку. Очередь будет стоять. Он сделал провокацию. Это уже старо. Я был в Нью-Йорке 15 лет назад, и там художник продавал свою мочу в пивных банках по 60 тысяч долларов. И все было распродано. Если бы потребитель покупал красивые вещи, тогда, может быть, художник их бы и делал. Но народ покупает эти банки за 60 тысяч. Ведь кто-то купил!? Кто-то спровоцировал человека, который кошачье дерьмо выставил!? Дерьмо покупают, а красивое нет. И эту ситуацию создает общество. Вот она несвобода.

Т. е. художник — это своего рода лакмусовая бумажка настроений в обществе?

Багдасаров: Скорее рентген, который высвечивает даже то, что скрыто, но присутствует и служит причиной каких-то явлений в психике людей, в обществе. Он должен выявить эту причину и схватить ее.

Худяков: А реакция общества на то, что художник увидел, молниеносная. Сейчас массы непрофессиональных художников работают в актуальном искусстве и имеют успех притом, что порой не умеют даже рисовать. Они заставили смотреть на себя таким способом. Все очень сложно, и винить художников, что они ведут себя неподобающим образом, я бы не стал. Они вынуждены это делать, к сожалению или к счастью. Искусство не может воспитывать общество, оно само является его порождением.

Художник в роли пророка выступать не может?

Багдасаров: Он не может за собой вести. Моисей ведь был не просто пророк. Он законодатель, у него была полнота власти. Пророки Исаия, Иезекииль взывали, но кто-то к ним прислушивался, а кто-то нет.

Т. е. все эти негативные художественные явления не могли бы возникнуть, если бы общество не было бы в какой-то степени больно?

Худяков: Художник должен кричать о том, что происходит, говорить, смотри, какая ты свинья, на кого ты похож, почему ты себя так ведешь, вот кто ты такой. Что-то такое туда закладывать, чтобы было стыдно; чтобы зритель не радовался, видя в себе эту грязь. Но чтобы было стыдно, должна быть совесть. С ней нужно родиться или чтобы ее воспитали. Общество начинается с семьи: папы, мамы и ребенка.

Багдасаров: Для меня критерием здесь являются цель и время. Очень много говорится в связи с культурой постмодерна об игровом сознании, где игра порой становится самоцелью, игрой ради игры. Здесь важно, то для чего художник что-либо делает: ради игры или ради пользы окружающих, т. е. из любви, из добрых побуждений к людям. Это очень важный момент. Когда искусство не было отделено от религии, отслеживанием всего этого занималась Церковь, в древнем обществе — жрецы. Был единый пласт религии, науки и искусства. Сейчас у нас все существует по отдельности, поскольку мы освободили художника сначала из-под диктата Церкви и религии, потом из-под диктата науки, а порой и из-под диктата общества. По крайне мере, мы позволяем художнику делать то, что в реальной жизни расценивалось бы как преступление. Но наделив художника такой свободой, общество ждет, что художник сделает ответный шаг. Что он воспользуется свободой не для того, чтобы заниматься самопрезентацией, стричь купоны, зарабатывать огромные деньги или просто удовлетворять тщеславие, освобождаясь за счёт зрителя от своих комплексов, детских травм. Хотелось бы наверное, чтобы он действительно приносил пользу обществу; пропуская через себя какие-то неприятные, некрасивые, жуткие вещи, помогал бы людям это в себе осознать, отстраниться, преодолеть и стать более целостными личностями. Т. е. буквально способствовал психическому здоровью общества, каждой личности в отдельности. Это идеал.

Худяков: Это совершенно нереально. Художник не может быть без амбиций, без тщеславия. Это не идеальные люди, а люди, у которых есть масса пороков, недостатков. Тщеславие — хорошая или плохая вещь? Для нормального человека плохая. А художник не может быть без тщеславия, оно им движет. Ему хочется показать кому-то, что он создал, и чтобы этот кто-то его произведение прочувствовал. От этого художник получает удовольствие.

Багдасаров: Здесь традиции и православие должны помочь человеку переосмыслить свое назначение, свою цель как служение. В таком случае тщеславие искупается той пользой, которую человек приносит своим талантом человечеству. Она все равно будет намного больше.

Худяков: Традиции могут предложить художнику более совершенную систему ценностей, некое мировоззрение, которое позволит ему не ограничивать свое творчество, а увидеть какие-то новые горизонты, но здесь не может быть навязывания. Тщеславие может быть разным. Для одного художника тщеславие удовлетворяется тем, что он зарабатывает много денег и в этом видит успех. Для других оно определяется степенью влияния на ситуацию. У религиозного иконописца, например, тем, что его иконы висят в Даниловом монастыре или зале приемов архиереев. И возможно, его тщеславие не меньше, чем у того художника, который просто зарабатывает деньги.

Есть такие художники, муж и жена. Они лет 10 в Тарусе каждое лето абсолютно бесплатно восстанавливали храм. Он резал потрясающий иконостас, она делала всю роспись. Они тщеславные люди? Делают благое дело. Притом оба глубоко верующие. Они писали это не для того, чтобы приехали художники и восхищались, а именно для молящихся. Но храм — это постоянно действующая экспозиция. У кого-то может быть не выставлена картина, а храм расписал, и это всё время доступно для обозрения.

Багдасаров: Тщеславие — это такая страсть, что никогда нельзя быть полностью уверенным, что в тот или иной наш поступок оно не примешалось. Если мы так будем думать, мы вообще ничего по жизни сделать не сможем.

Как в творчестве художника может соотноситься, с одной стороны, стремление к свободе, хотя бы внутренней, без которой творчество невозможно, и, с другой стороны, какие-то самоограничения, вызванные разными причинами?

Худяков: Конечно, у художника, как у каждого человека, есть самоцензура. С другой стороны есть убеждения, что так делать нельзя. Я думаю, что без ограничений, самоограничений нельзя создать ничего. Рамки помогают сконцентрироваться и более адекватно отреагировать на поставленную задачу. Если человек понимает, что они нужны, будь то в материале, в цвете, в дополнительных средствах, можно такую малину сделать. А то хочется и красный, и зеленый, и синий, все они красивы — а в результате ничего не получается.

Творчество, с одной стороны, это бунт против закоснелых правил, которые стали стереотипами и мешают, а с другой стороны нужен какой-то стопор? Как может решиться этот вопрос художником?

Худяков: Это ключевой вопрос. Если человек чувствует эти рамки, то у него все получается нормально. Жанр это уже рамка. Это портрет, а не пейзаж. Сама тема начинает высвечивать какие-то рамки. Если ты их увидел, значит, тебе повезло, у тебя все получится. Если ты этих рамок не увидишь, все расплывется, размажется по тарелке и ничего не будет. А они разные — совесть, вера, убеждения.

Багдасаров: Реализуя этот проект, мы ставили очень много рамок, начиная от подачи ортогональной проекции заканчивая условием историчности. Если брать идейную сторону, — это ограниченность в наборе персонажей. Была задача из Новозаветных святых представить все основные разряды, но по одному человеку. Мы выбрали наиболее почитаемого в России преподобного. Им оказался Серафим Саровский. Наиболее почитаемый мученик всех времен и народов — Георгий Победоносец. Но это скорее позитивные ограничения, т. е. ограничения фокусировки, а не ограничения запрета. Поток знаний, мыслей, творчества должен сконцентрироваться в одну точку. Это черта патриархальной культуры, мужской принцип. У женщин океан возможностей, безграничное расширение. Мужчины — это сведение океана возможностей в точку осуществления.

Существует ли конфликт между религией и свободным творчеством?

Багдасаров: Конфликтность зависит от позиции художника и позиции религиозного, общественного окружения. Конфликт может быть, а может не быть. Мы изначально встали на неконфликтную позицию. Во-первых, мы обладаем определенным знанием традиций христианского искусства. Мы понимаем тот уровень, на котором православное изобразительное искусство в настоящее время находится в России. И мы попытались, используя опыт сакрального искусства как технику, как изобразительный опыт, пойти дальше от той точки, до которой развилось церковное искусство к началу XX века. Мы не пытались делать дубли и цитаты. В постмодерне берется лубок и в нем изображается арест красными комиссарами митрополита Владимира Киевского. Берется стилистика 16 века и в ней изображаются бесы-большевики. Церковное искусство превращается в самопародию, и самое жуткое, что многие верующие этого даже не чувствуют. Они настолько привыкли к тому, что церковное искусство не живое, а музейное, что им это положение кажется нормальным. Нужно давать позитивные примеры использования современных технологий, достижений современных искусства в неконфликтной ситуации с традиционным содержанием.

Худяков: Чем больше художников просто обращается к этой теме, тем лучше. Они могут быть в чем-то неправы, могут даже невольно богохульничать, но, пожалуйста, говорите им, спорьте, объясняйте, чтобы это было видно, обсуждаемо и чтобы художники не боялись касаться этой темы. Сейчас складывается такая ситуация, что современные хорошие художники боятся браться за религиозную тему.

Багдасаров: В императорской России никто не запрещал художникам использовать современные в то время течения и стили. Васнецов, Нестеров и многие другие писали образы в стиле модерн, и все это освящалось Церковью. Я совершенно не согласен с позицией отца Павла Флоренского или Леонида Успенского. Это очень непродуктивная, с моей точки зрения, очень спорная — с богословской, позиция, когда Павел Флоренский позволяет себе смеяться над иконами Нестерова или Васнецова и говорит, что надо спросить у них, насколько соответствует их трактовка Христа неким церковным канонам. Но ведь и у самого отца Павла можно спросить, насколько церковен его скептицизм. Если Церковь освятила образ, то как можно сомневаться с культовой точки зрения в его действенности и правомочности.

Если бы не произошла атеистическая революция, то церковное искусство развивалось бы дальше и вбирало бы всю современную стилистику. Но в то же время оно бы и влияло на все вокруг. Возможности реализации художника в религиозной сфере — это не только его влияние на эту сферу, но и влияние сферы на него. Весь мир святых, Новозаветных, Ветхозаветных пророков отражает полноту человечества, разные типы, разные способы общения с Богом. И художник, познавая и изображая эти лица, этих священных персонажей, всегда будет актуален, потому что здесь есть полнота. И оттого, что советские и современные художники лишены возможности позитивно реализоваться в плане священных образов, страдает не только церковное искусство, но и светское. Нарушено взаимодействие. Оно возможно только при определенном протекционистском режиме, но не грубом, а очень правильно построенном, и со стороны церкви, и со стороны государства, и со стороны общества. Этим мы обладали в императорский период развития русского искусства. К сожалению, сейчас этого нет.

Худяков: Все, что сейчас создается вокруг церковного искусства, многие искусствоведы называют китчем. К сожалению, это правильно. И меня периодически обвиняют в киче. Не потому что я по форме кич делаю, а потому что я влез в эту тему. Хотя я абсолютно не согласен с такой оценкой этого проекта. Но эта тень кича ложится на любую вещь, которую ты начинаешь серьезно разрабатывать в религиозной тематике. Как только пишешь на религиозную тему, сразу у всех какая-то аллергия.

Многие современные художники рассматривают религию и Церковь с позиции усмешки, издевки. В таком ключе почему-то готовы работать. Можно ли говорить уже об антиклерикальном направлении современного искусства или я, к счастью, ошибаюсь?

Худяков: По-моему, это реакция художника на то, что Церковь делает с теми, кто пытается что-то сделать. Такое творческое хулиганство, реакция на давление церкви.

Багдасаров: Это скоморошеская позиция. В 17 веке была создана «служба кабаку» — пародия на всенощную службу мученику, высмеивающая пьянство. Люди, которые это сочинили, с современной точки зрения предстают кощунниками. Проблема однако в том, что те люди были гораздо более укоренены в церковной культуре, а потому могли ей свободно распоряжаться. То была действительно ИХ культура, а не музейный экспонат или экзотика. Пародия на службу использовалась не для того, чтобы посмеяться над настоящей службой, а для того, чтобы высмеять кабак и пьяниц, как антицерковь и антиприхожан. Однако важно понять, что вставший в позицию скомороха, обязан обладать очень высокой культурой и внутренней ответственностью. И к нему будет соответствующее отношение. Если ты юродствуешь, то уже не сможешь выступать как кто-то другой, ты всегда, всю жизнь будешь юродствовать. А если ты не сможешь подтвердить своё юродство святостью, то будешь обыкновенным нравственным уродом, который сам нуждается в терапии.

Такой подход формируется из-за того, что Церковь воспринимается скорее как институт, а не как нечто мистическое. Понятно, что давление со стороны художников идет скорее на институт...

Худяков: Или на людей, которые олицетворяют этот институт. У всех на виду те священники, которые ведут себя неподобающим образом. Церковь не виновата, виноваты люди в ней, которые этим занимаются.

Багдасаров: А когда иконы используются в качестве рабочего материала, разве это не является попыткой покушения на сакральный смысл, саму суть? Здесь удар наносится не по конкретным людям, а затрагивает силы, которые являются святыми. В частности, сотрудники Сахаровского центра уверяют нас, что икона на территории галереи якобы перестает быть иконой. Это прям мистика какая-то, поскольку икона перестаёт быть иконой лишь в ином мире, где присутствует оригинал того, что на ней изображено...

Худяков: Это опять же зависит от совести тех, кто может купить икону, принести ее домой и делать с ней, что угодно. Что ему скажешь? Художнику Тер-Оганян рубил Спаса. Я сам готов был ему морду набить — это происходило почти при мне. Но, с другой стороны, я вспоминаю своих родителей. Они люди очень хорошие, но коммунисты, комсомольцы, рубили и жгли иконы. Мой отец из церкви сделал школу. Он родил меня и еще семерых человек, он не был изувером. Когда они так поступали, считали это благом. Они были оболваненными большевиками детьми 17-18 лет. КПСС, Зюганов и КПРФ, не покаялись, они атеисты. А Тер-Оганян попытался это повторить. Ему надо было изменить контекст этой акции с тем, чтобы люди вздрогнули, вспомнив что произошло в 17-м году. Но он делал это из других соображений. Художники сейчас ищут такую тему, чтобы вызвать скандал, чтобы церковь осудила, возбудили уголовное дело. Тер-Оганян сейчас один из самых популярных и продаваемых художников, его вещи стоят очень дорого. Он уехал в Прагу и хорошо там живет.

Багдасаров: Это негативный пример затрагивания религиозной темы. Я хотел бы поговорить о позитиве, о выставке, в которой недавно участвовал Константин Васильевич. Она полгода шла в Швейцарии, в местечке Иттинген. Это бывший монастырь, ныне не действующий. Выставка была организована протестантскими и католическими общинами Швейцарии с целью собрать наиболее интересных представителей современного мирового искусства, трактующих религиозную тематику. Она называлась, если буквально перевести, «Видя Бога». И радикально отлична от нашумевших скандальных случаев в нашем современном искусстве. При всей спорности трактовок мы имеем дело с позитивным настроем в целом. Художники «видящие Бога» могут полностью принимать религиозные ценности и на их основе создавать произведения, могут несколько отстраненно использовать религию как предлог к разговору об общечеловеческих вещах. Но они принимают человека как такового и пытаются решать проблемы его психологии. Решать, а не спекулировать на них. Там есть вещи, не очень приятные, а есть вещи глубокие, продуманные. Например, два художника сложили огромную буддийскую мандалу (для буддиста мандала то же самое, что для нас икона) из картона, белого с одной стороны, а другая обклеена рекламами различных фирм, из которой вырезали силуэты домов. Они выложили таким образом огромный круг. Когда входишь, видишь белоснежную композицию. При перемещении цвет меняется, а когда достигаешь противоположной стороны, вся эта мандала вспыхивает рекламами.

Худяков: А меня там поразило другое. Два поляка сделали распятие. Сначала меня это жутко покоробило. Стоит огромный пустой крест с держателями для рук и ног. Когда было открытие, фуршет, этот крест был на дальней стене и перекрыт стендом, но если случайно кинешь взгляд, то виден распятый симпатичный мальчик в джинсе. На первый взгляд это какой-то бред. Люди жуют бутерброды, пьют шампанское и не знают, как реагировать и уходят. Нет, чтобы перекреститься, помолиться. Вот реакция современного человека на вот эту сцену. Дело не в натурализме, а в игровой ситуации, которая была создана именно во время фуршета. Отсылка на Голгофу происходит очень остро, и ты начинаешь сочувствовать.

Части интервью публиковались в следующих изданиях: afisha.prm.ru, березниковская независимая газета «Неделя.RU».

автор идеи, продюсер:
Виктор Бондаренко

художник:
Константин Худяков

автор текстов, консультант:
Роман Багдасаров