deisis/ПРЕДСТОЯНИЕ

Оцифрованное озарение

Елена Покровская

«Deisis/ Предстояние» превратило Третьяковку в ритуальный зал

Гигантская фотоинсталляция, внешне напоминающая иконостас, заняла стык двух этажей Третьяковки на Крымском валу, увешанных искусством ХХ века. Стены затянуты черной тканью, высвечены только лица, выплывающие из мрака: проект «DEISIS/ Предстояние» вобрал в себя 25 портретов-реконструкций библейских персонажей и конкретных исторических лиц. На вернисаже супертехнологичной выставки ее продюсер — коллекционер и бизнесмен Виктор Бондаренко пообещал: назавтра страна проснется другой. А два соавтора — художник Константин Худяков и историк Роман Багдасаров (его задача — научное обоснование проекта) — терпеливо объясняли, как из 60 тысяч фотографий простых смертных, пропущенных через Photoshop на компьютере, возникли собирательные образы героев Священной Истории.

Каким образом, а главное, зачем «нарисованы» и помещены в один ряд праотец Адам и Серафим Саровский, а также Гиппократ, Александр Македонский (если в роли Михаила Архангела — то почему не Цезарь или Наполеон?) ... и, о господи, Заратустра. Как известно, трех последних нет в святцах, но и без того соседство Царицы Савской и Николая Второго вызывает изумление. Кстати, не вспомнили о таких гуманистах, как Платон и Аристотель, Сократ или Данте... Однако воздадим должное авторам: они взяли на вооружение один из главных постулатов христианства — о свободе воли. Отсюда и неологизм «деисис», который содержит намек на привычное «деисусный чин», но призван подчеркнуть различия между церковным каноном и светской версией — «DEISIS» объявлен первой в истории современного искусства России «попыткой нового прочтения религиозной темы».

Творческая группа так широко рекламировала свой замысел, подсоединив возможности Интернета, что все уже в курсе: для «светского иконостаса», ломающего представления о канонах, отсняли 350 моделей, сделав из смикшированных фотографий 23 «иконы». Глаза предстоящих перед Христом — в темной обводке «синяков» или полны слез, по лбу и щекам струится пот, взор устремлен к небу или же на нас — свирепо и непреклонно. Лица порою так схожи, что Дева Мария кажется родной дочерью Царицы Савской... В композиции размером 5 на 15 метров совместили схему деисусного чина и распятия. Из средокрестия грозно взирает Спаситель: его лицо в 9 раз больше прочих изображений, а по бокам две пустых ячейки — для новых, еще не рожденных святых? Или это крест, а может, крылья, на которых он возносится над нами? Два яруса — верх и низ — разделяют странные натюрморты: приглядевшись, обнаруживаешь руки Христа, пробитые гвоздями. Похожий «узор» — на карте Святой Земли, которую положили напротив на пол: при увеличении рельеф человеческой кожи оказывается подобен ландшафту, где порезы и царапины означают города, моря и реки. Капля крови, будто река, чьи воды обагрились кровью, стекает из Галилейского озера к Мертвому морю, где Христос ходил по водам...

Но это еще не все. В центре зала установили стенд с гигантским ликом мертвого Христа: глаза закрыты, мука на израненном, окровавленном лице... И рядом напольный планшет — микст из фотоснимков тех самых 350-ти обычных людей, чьи лица нарезали на фрагменты: из калейдоскопа лбов, скул, бровей, волос, глаз и прочих черт сложен тот самый, единственный и неповторимый, облик героя, каковым его вообразили художник и историк. А боковые стены, переводя «деисис» в трехмерность, заняли разросшиеся в три человеческих роста лики Богоматери и Иоанна Предтечи. Довести эпохальное впечатление от их безмолвного диалога с Сыном Божиим и создать эффект полного «погружения в тему» призван электронный реквием, специально написанный под проект. Так что это и не выставка вовсе, а перформанс: луч света под музыку пускается бродить по стенам, вырывая из тьмы одно лицо за другим, а то и все сразу. У предстоящего, жалкого смертного, мороз по коже: что если вдруг измученные небожители, в слезах и кровоточащих ранах, сойдут со своих «иконных» мест, сольются с толпой нас грешных, глухих к страстям, чуждых состраданию и сопереживанию... Это качество ныне в дефиците, тревожатся авторы проекта — и возлагают на себя миссию пробудить его у зрителя. Что должно вылиться в корреляцию «религиозного и церковного искусства с мировосприятием человека ХХI века»...

Дабы произнести новое слово в искусстве современном, причем как можно громче, сознательно выбрали Третьяковку (и подчеркнули, что Исторический и Русский музеи тоже страстно желали заполучить к себе проект века). Мол, именно здесь хранятся шедевры идейных предшественников — Александра Иванова, Крамского и Ге, тоже искавших Христа в человеке своей эпохи.

Итак, творцы, обещавшие сенсацию и культурный шок, сразу сообщают зрителям о своей просветительской миссии. По их мысли, стоявшие у истоков христианства персонажи — не абстрактные фигуры, а предельно очеловеченные, то есть люди, похожие на нас: они и выглядели, как мы, и переживали ту же гамму чувств. Задача посетителя — представ перед святыми образами, очиститься от суеты и скверны, под их пристальным взором задуматься о муках, которые Спаситель принял за человечество, и о своем месте в жизни. Иными словами, укрепить свою веру или приобрести таковую, ежели ее лишен. Ведь история христианства есть история святых мучеников... Поэтому на лицах страдальцев, волею авторов собранных в причудливый хор, отпечаталась не только вселенская скорбь, но и безмерная усталость от жизненной ноши, возложенной на них Богом.

Размах проекта выдает стремление внести лепту в занимающие умы сильных мира сего поиски национальной идеи. Не случайно в помощники призвали пастырей РПЦ: на замысел, объявленный светским, заранее испросили разрешение Патриархии. В сопроводительном тексте к «Предстоянию», разосланном в СМИ, устами протоиерея Всеволода (Чаплина) произнесены одобрительные слова напутствия: заместитель председателя Отдела внешних церковных связей Московского патриархата узрел здесь «искреннюю попытку осмыслить религиозную тему, выразить религиозное чувство через самые современные художественные средства...» Сравнивая проект Виктора Бондаренко ни много ни мало с фильмом Мела Гибсона «Страсти Христовы», он надеется, что такие произведения, в противовес желанию общества бежать от немощи, болезни, смерти и прятать страдания, смогут «напомнить человеку о кричащем несовершенстве жизни человека, даже святого, в испорченном грехом земном мире». За этим угадывается прозрачный намек на благословение Патриарха, который, правда, на вернисаж не приехал. Зато в Третьяковку явились представители власти — от «культурного» министра Соколова до «непрофильного» Грефа. Равно как бомонд и культурная элита, рука об руку с акулами бизнеса совершавшие восхождение к вершинам духа, к несчастью, плохо различимым в столь плотной и потной толпе. Светопреставление шло ритмично, под музыку, ни дать ни взять дискотека. И никакого вам трагизма и катарсиса!

Амбициозный проект технологическим совершенством и дороговизной явил перфекционизм, достойный восхищения. По масштабу инсталляции и насыщенности суперсовременными прибамбасами «DEISIS» забьет все, что прежде показывали в наших музеях. Однако увидевшие выставку, возлагавшие такие надежды на приобщение к божеству, уходят в недоумении. Ощущение разочарования близко к тому, какое вызывает неудачная экранизация прекрасной, захватывающей книги. Не в том ли дело, что образ, написанный литератором или художником, творящим всё из ничего, из хаоса небытия, теряет живость и объемность, будучи воплощен в формах, чересчур близких к реальности? В том, что слово — легкое, как дыхание, прозрачное и богатое смыслами, — лишь очень талантливый художник может перевести в зримый образ, близкий натуре, а тем более, облику человека, не утратив легкости. Тонкая ткань эта рвется от грубых прикосновений... Или в том, что вид страданий и ран, многократно увеличенных и доведенных до предельной иллюзорности, вызывает не сопереживание, а оторопь и ужас? Виной ли тому холодная механистичность, но вряд ли проект способен растрогать, как картина Грюневальда, Тициана или Кранаха. А если вы остаетесь равнодушны, как можно тут найти национальную идею? Технологические изыски обернулись мертвенным, пугающим натурализмом, пусть и нет среди «икон» ни одного реального лица. Не оттого ли, что авторам не хватило чувства меры? Как ты там, страна огромная, — чувствуешь ли ты себя обновленной?

Осовременив деисусный чин и каноны церковного искусства, творцы «Предстояния», маскируясь магическими словами об авторском видении, обнаружили вполне произвольную трактовку священной истории, а равно христианских постулатов. Недаром первые же зрители окрестили проект «Озарением», подразумевая, что у авторов так и не возникло ясного понимания собственной цели. Или понятия смешались в головах, перегруженных информацией и желанием вырваться из толпы на 15 минут славы?

Критики разделились на добрых и злых. Рьяно защищают свое новое достояние третьяковцы, причащенные классикой: «Гвозди в венах в искусстве — со средних веков, зато какая колоссальная работа!» «Это событие грандиозно, оно требует размышления, но, безусловно, это явление и движение вперед!»

«Добрые» критики уверены: проделанный эксперимент возвращает к гуманизму, концентрирует наше внимание на человеческом лице, индивидуализированном и полном одухотворенности, ведь мир так устал от пародий и комиксов. Пора снова поднять вопросы добра и зла... К тому же сколько можно держать публику вдали от реальной жизни: вот это искусство для народа, пусть и с привкусом попсы, зато демократическое! Смелая попытка достучаться до всех и каждого, достойная великих русских художников...

Кощунство и кич, амбре Малой Грузинской, вызывающие отторжение и органическое неприятие; масс-культура, реклама и сериал, — говорят злобные хулители. Осуждают натурализм, доведенный до физиологизма, дескать, хочется прямиком бежать в душ или сунуть голову под холодную воду. Авторов записали в неофиты: их вера еще близка к варварской, а потому не могут они отделить сути от видимых ее проявлений — только смерть и разложение и открылись им в Страстях Христовых. Ссылаются они на Средневековье: мол, там сплошь муки Спасителя и пытки, так похожие на настоящие! Вот и решили развернуть традицию к тому, что видят в реальной жизни, кишащей террористами и киллерами, вдохновились реками крови и трупами с телеэкрана.

И точно, мышление у художника — нашего героя — кинематографическое. Уж и не знает, чем пронять скучающего зрителя, — остается лишь явить Христа в натуре, в крови, из «фотошопа»! Но такое искусство с улицы пришло и ведет обратно — вдоль по улице, не ведущей к храму... Потому-то зрителя и не отпускает чувство, будто, вскрыв могилу, ему показали то, что видеть не подобает. Удивительно: попадая сюда, сопереживания и боли не ощущаешь, а на эту «пляску смерти» взираешь почти равнодушно. Разве что злишься, понимая, что тебя обманули. Наблюдая все это импозантное зрелище долго, проникаешься скукой, скорбью и унынием, что для верующего — грех... А вовсе не состраданием, как тот разбойник, распятый рядом с Иисусом, что пожалел его за мучения и услышал: ныне будешь со мной в раю... Нет, этот свирепый Христос не скажет таких слов. И, пожалуй, тут никто не будет плакать. Почему — не оттого ли, что не вошло в «деисис» нечто высшее, иными словами, божественное вдохновение, что водит рукой истинного художника?

Мера условности спасала старых мастеров даже тогда, когда рисовали мученика, истерзанного, пронзенного стрелами, с руками, прибитыми к кресту. Разгадка — в искренности: люди не были готовы лицезреть изображение муки как эстетический объект, но видели в нем объект мистического переживания. Здесь же, в Третьяковке, мистику подменили гигабайтами слез. Невнятность идеи компенсировали гигантизмом и приемами мелодрамы. И не вспомнили, что старые мастера не были столь бесстрашны — им бы не пришло в голову заменить руку, через которую, как они верили, входит в картину господь, машиной. И еще они верили в присутствие божества повсюду («Бог — в деталях»).

Споря об особенностях русской души, вспомним Достоевского: в уста князя Мышкина он вложил свой ужас от картины Гольбейна «Мертвый Христос» — глядя на нее, «можно и веру-то потерять»... Да, есть и в русской классике пронзительные до боли полотна — хотя бы страдания Христа у Ге: «крик краски», сказал Блок... Но в пору приглаженного, зализанного академизма, на фоне позднего передвижничества и благостного салона, — экспрессивный и очень искренний Ге был подобен другим художникам-изгоям, от позднего Тициана и Рембрандта до Гойи. Их резкая правдивость подготовлена всей жизнью: уходили от мира и сдирали себе кожу, чтобы создать такое искусство. А тут — какой же крик? С пафосом поданное «новое явление в искусстве» не находит отклика в душах посетителей музея: они бегут в испуге прочь, смотрительницы крестятся... На счастье, зритель трезвый припомнит слова еще одного русского классика: он пугает, а мне не страшно.

Сокращённые варианты данной статьи опубликованы:
В соавторстве с Юлией Лебедевой («Страсти Христовы» на русский лад: Неканонический «DEISIS» в Третьяковке»): Культура, 14-20.10.2004, №40 (7448),
Русский Курьер, 2004, октябрь.

автор идеи, продюсер:
Виктор Бондаренко

художник:
Константин Худяков

автор текстов, консультант:
Роман Багдасаров