deisis/ПРЕДСТОЯНИЕ

О проекте «Предстояние»

Диакон Андрей Кураев

В древности различали два типа икон: молельные образа и образа «праздничные», сюжетные. Молельный образ призывал к молитвенному обращению к тому, чей лик явлен в образе. Это призыв к речи. «Праздничный» образ сюжетен. В нем много лиц, фигур, подробностей, условностей и символов. Это призыв к мысли. Здесь человек должен вспомнить и продумать сюжет представленного события, роль в этом событии тех лиц, что изображены на этой иконе. И главное: такой образ призывает человека пропустить через себя изображаемое событие, задать вопрос: что меня связывает с этим событием?

Проект «Предстояние» ближе именно к этому типу церковных изображений (речь идет не об эстетической, стилевой или языковой близости, а о функциональной). Очевидно, что этому проекту место не в храме. Но это не означает, что ему нет места в жизни и в Церкви.

У Церкви с музыкой отношения не менее долгие и сложные, чем у Церкви с живописью. Есть христианская музыка, которая неуместна в храме и уместна в консерватории. Православный христианин имеет право любить Баха. Но он никогда не пригласит на клирос знакомый квартет из филармонии и не скажет: пусть хористы сегодня отдохнут, а мы помолимся под Баха. Ни один священник не скажет: сегодня мы отпеваем нашего почетного прихожанина, который очень любил Моцарта, а потому отпевать мы его будем под «Реквием». И все же и Бах, и Моцарт могут входить в круг композиторов, любимых православным христианином.

Один знакомый музыкант рассказывал мне, что он входил в состав квартета, который приглашал к себе на переделкинскую дачу Патриарх Пимен. В своей до-патриаршей жизни Пимен был регентом монастырского хора. Хорошую музыку он понимал и ценил. Но сам статус Патриарха советской поры заставлял его жить в своего рода «золотой клетке»: он не мог свободно появляться в публичных местах. Поэтому музыканты иногда приезжали к нему и давали домашние концерты. И вот на одном из таких концертов был исполнен «Турецкий марш» Моцарта. После же концерта, за ужином кого-то дернула нелегкая спросить, знает ли Патриарх о том, что Моцарт написал это произведение по заказу масонской ложи. Патриарх был изумлен: «Ну ладно, я не знал происхождения этой вещи. Но вы-то знали! Как же тогда вы могли такое предложить мне!». Вечер был испорчен, в полной тишине доели и допили, то, что полагалось к чаю, и разошлись. Музыкантам показалось, что после такого казуса Патриарх никогда больше не пригласит к себе. Но через месяц снова звонят и передают приглашение к Патриарху. На этот раз, как говорится, ожегшись на молоке — на воду дуют. Поэтому решили заранее объявить программу: «Мы хотим Вас, Ваше Святейшество, предупредить, что мы сегодня к Вам с Бахом приехали!». «Замечательно! — говорит Патриарх — а почему об этом надо именно предупреждать». «Ну как же, Бах ведь не православный, он — лютеранин...». И тут Патриарх сокрушенно вздохнул: «Господи, какая тут разница, православный он или нет: музыка Баха — от Бога!».

Так вот: православный человек имеет право ценить и любить не церковную музыку или не церковное искусство (порой даже и нехристианское). При условии, что главной Святыней для него останется Господь.

Так же и в мире книг. В храме мы никогда не станем читать книгу Александра Меня или Фаррара о Христе, не станем Евангелие подменять чтением даже святоотеческих его переложений, не говоря уж о полунаучных полу-художественных исследованиях о Христе и его эпохе. В храме им конечно не место. Но вне храма, в доме или в храмовой библиотеке такие книги вполне могут быть.

Я думаю, что работу «Предстояния» уместно воспринимать как при-церковное исустство. То, что стоит на грани Церкви и мира.

А, значит, это миссионерский проект. Любая миссионерская работа стоит на грани между Церковью и не-Церковью, порой даже анти-Церковью. И такая работа обычно вызывает нарекания с обеих сторон. Для светских людей миссионер слишком мракобесен, фанатичен. Для людей церковных он слишком открыт чрезмерно терпим и либерален.

Я думаю, что с этим проектом будет происходить что-то похожее. Как Мэлу Гибсону за фильм о Христе досталось с обеих сторон — так и «Предстоянию» не избежать той же участи.

Светские люди скажут: что вы нам навязываете именно эти образы, почему здесь нет скажем Эйнштейна; или почему здесь исключительно религиозные люди; или почему вы не показываете Льва Толстого, который в святцах русской интеллигенции числится с титулом пророка.

Церковные критики (и я в том числе) удивятся отсутствию бород у некоторых святых. Церковные люди скажут, что они в своих молитвах не так переживают и не так представляют эти образы (Христа, Богородицы, апостолов Павла, Петра и т. д.).

Но здесь я думаю надо прояснить с самого начала: лики этого проекта и лики молитвы — это разные лики по своей сути. В чем отличие подобного искусства, скажем от иконописи?

Православие не бьет на эмоции. В православии категорически не рекомендуется во время молитвы рисовать какие бы то ни было «картинки» в своем воображении. Православная молитва парадоксальна. Это БЕЗ-образная молитва перед образом, перед иконой. Молящийся человек не должен держать у себя в голове никакой картинки, не должен представлять себе Бога так или иначе, чтобы не пасть жертвой своего собственного возбуждения или творчества. Икона своим подчеркнуто искусственным, отстраненным и бесстрастным языком позволяет это делать. Картина бывает слишком импрессионистически-навязчива для зрителя.

Представленные в проекте лики в некотором смысле психологически более агрессивны, чем иконы. Павел Флоренский говорил, что некоторые виды искусств делятся по степени агрессивности.

Например, музыка — не агрессивна. Она задает некую тему, а чем ты наполнишь эту радость или флегматичность или скорбь — это уже зависит только от тебя. Слушая минорную музыку, один плачет о погибели своей души, а другой о поцарапанном «Мерседесе»: обоим слезы «музыка навеяла», но мотивация этих слез зависит от внутренней культуры слушателя. Классическая музыка в этом смысле более свободна и более уважительна к слушателю (в отличие от современной попсы).

Скульптура очень жесткое искусство. Традиционная классическая скульптура не оставляет за зрителем свободы в интерпретации. Там все предельно жестко.

Также на разных уровнях в иерархии жесткости и диалогичности стоят кино и книга. Книга более мягко обращается с читателем. Если в книге какой-то персонаж разгневался, подробности его мимики и интонации речи читатель додумывает сам. В фильме же все детали уже выявлены и готовы к тому, чтобы во всей своей совокупности зацепиться за восприятие зрителя.

Язык классической иконописи целомудрен. Человек посмотрел на икону, затем отвел глаза от нее и образ, который ты только что видел, остается в твоей памяти не столь ярко, как картина. Кроме того, икона своей нарочитой символикой, откровенной искусственностью своих построений подсказывает: «Осторожно! Это не фотография, это не фоторепортаж с Голгофы или из Вифлеема!». По точному слова князя Ю. А. Олсуфьева, «икона деформирует видимость вещи во имя реконструкции ее внутреннего смысла».

В реалистическом искусстве (начиная от Возрождения и заканчивая этим проектом) есть в каком-то смысле большая настойчивость в отношении искусства к зрителю. Этот образ, этот портрет в своей массированной натуралистичности становится субъектом воздействия на зрителя. Ну что тут сказать? По всей видимости, это приговор всем нам. Это мы стали такими толстокожими и нас приходится колоть такими иглами — иначе нас не пронять, не заставить нас подумать, почувствовать.

Когда-то Флоренский предположил, что иконостасы на Руси росли ввысь, прибавляли ярус за ярусом по мере того, как шло духовное оскудение церковной народной жизни. Чем меньше было способности сердцем понимать то, что происходит в алтаре, тем больше требовалось подсказок в виде икон, стоящих друг над другом и проясняющих то, что там происходит. Вот что-то подобное наблюдаем мы и здесь.

И, наконец, с точки зрения богословия я скажу, что лик Христа в центре композиции интересен тем, как он сделан. Дело в том, что Христос — это Всечеловек. Было два Всечеловека: первый — это Адам, наш общий праотец, второй же тот, кого апостол Павел назвал «последним Адамом» — Христос. И с этой точки зрения идея составить такой мозаичный кристалл из черточек и деталей, взятых из сотен и тысяч фрагментов живых человеческих лиц, может рассматриваться как попытка средствами искусства передать идею все-человеческой соборности во Христе.

И наконец, мне с этим проектом хотелось бы адресовать людям месседж следующего содержания: между понятиями "православный«и «средневековый» нет знака тождества. Можно быть христианином и жить в сегодня. Можно исповедывать очень архаичную и древнюю веру, древнюю аксиологию (систему ценностных ориентаций), древние этические принципы, но при этом оставаться современным человеком, жить в мире, где есть место компьютеру, фотографии, интернету, современному искусству и т. д.

Воспитанный человек умеет разделять свою жизнь на разные сектора, уметь жить в разных регистрах, при этом оставаясь христианином на всех этих разных регистрах и скоростях.

Если человек будет размышлять перед «Предстоянием», а затем молиться перед рублевской иконой, то тогда, мне кажется, это будет означать, что проект нашел свое место в жизни современного человека. Человека, который хочет быть современным, но не служить духу глобальной макдональдизации, который хочет оставаться человеком, но не превращаться в ходячую телеприставку.

автор идеи, продюсер:
Виктор Бондаренко

художник:
Константин Худяков

автор текстов, консультант:
Роман Багдасаров